Владимир Владимирович Маяковский
Послушайте!

Послушайте!

Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит – это кому-нибудь нужно?
Значит – кто-то хочет, чтобы они были?
Значит – кто-то называет эти плевочки
жемчужиной?
И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянется —
не перенесет эту беззвездную муку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.

Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звезды
зажигают —
значит – это кому-нибудь нужно?
Значит – это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

1914

Во весь голос

Первое вступление в поэму

Уважаемые

товарищи потомки!

Роясь
| в сегодняшнем
|  | окаменевшем говне,

наших дней изучая потёмки,

вы,
| возможно,
|  | спросите и обо мне.

И, возможно, скажет

ваш учёный,

кроя эрудицией

вопросов рой,

что жил-де такой

певец кипячёной

И ярый враг воды сырой.

Профессор,

снимите очки-велосипед!

Я сам расскажу
| о времени
|  | и о себе.

Я, ассенизатор

и водовоз,

революцией

мобилизованный и призванный,

ушёл на фронт

из барских садоводств

поэзии —

бабы капризной.

Засадила садик мило,

дочка,
| дачка,
|  | водь
|  |  | и гладь —

сама садик я садила,

сама буду поливать.

Кто стихами льёт из лейки,

кто кропит,

набравши в рот —

кудреватые Митрейки,

мудреватые Кудрейки —

кто их к чёрту разберет!

Нет на прорву карантина —

мандолинят из-под стен:

«Тара-тина, тара-тина,

т-эн-н…»

Неважная честь,

чтоб из этаких роз

мои изваяния высились

по скверам,

где харкает туберкулёз,

где блядь с хулиганом

да сифилис.

И мне
| агитпроп
|  | в зубах навяз,

и мне бы
| строчить
|  | романсы на вас —

доходней оно

и прелестней.

Но я
| себя
|  | смирял,
|  |  | становясь

на горло

собственной песне.

Слушайте,

товарищи потомки,

агитатора,

горлана-главаря.

Заглуша

поэзии потоки,

я шагну

через лирические томики,

как живой

с живыми говоря.

Я к вам приду

в коммунистическое далеко́

не так,

как песенно-есененный провитязь.

Мой стих дойдёт

через хребты веков

и через головы

поэтов и правительств.

Мой стих дойдёт,

но он дойдёт не так, —

не как стрела

в амурно-лировой охоте,

не как доходит

к нумизмату стёршийся пятак

и не как свет умерших звёзд доходит.

Мой стих
| трудом
|  | громаду лет прорвёт

и явится
| весомо,
|  | грубо,
|  |  | зримо,

как в наши дни

вошёл водопровод,

сработанный

ещё рабами Рима.

В курганах книг,

похоронивших стих,

железки строк случайно обнаруживая,

вы
| с уважением
|  | ощупывайте их,

как старое,

но грозное оружие.

Я
| ухо
|  | словом
|  |  | не привык ласкать;

ушку девическому

в завиточках волоска

с полупохабщины

не разалеться тронуту.

Парадом развернув

моих страниц войска,

я прохожу

по строчечному фронту,

Стихи стоят

свинцово-тяжело,

готовые и к смерти

и к бессмертной славе.

Поэмы замерли,

к жерлу прижав жерло

нацеленных

зияющих заглавий.

Оружия
| любимейшего
|  | род,

готовая

рвануться в гике,

застыла

кавалерия острот,

поднявши рифм

отточенные пики.

И все

поверх зубов вооружённые войска,

что двадцать лет в победах

пролетали,

до самого

последнего листка

я отдаю тебе,

планеты пролетарий.

Рабочего

громады класса враг —

он враг и мой,

отъявленный и давний.

Велели нам
| идти
|  | под красный флаг

года труда

и дни недоеданий.

Мы открывали
| Маркса
|  | каждый том,

как в доме
| собственном
|  | мы открываем ставни,

но и без чтения

мы разбирались в том,

в каком идти,

в каком сражаться стане.

Мы
| диалектику
|  | учили не по Гегелю.

Бряцанием боёв

она врывалась в стих,

когда
| под пулями
|  | от нас буржуи бегали,

как мы
| когда-то
|  | бегали от них.

Пускай
| за гениями
|  | безутешною вдовой

плетётся слава

в похоронном марше —

умри, мой стих,

умри, как рядовой,

как безымянные

на штурмах мёрли наши!

Мне наплевать

на бронзы многопудье,

мне наплевать

на мраморную слизь.

Сочтёмся славою —

ведь мы свои же люди, —

пускай нам

общим памятником будет

построенный
| в боях
|  | социализм.

Потомки,

словарей проверьте поплавки:

из Леты
| выплывут
|  | остатки слов таких,

как «проституция»,
| «туберкулёз»,
|  | «блокада».

Для вас,
| которые
|  | здоровы и ловки,

поэт
| вылизывал
|  | чахоткины плевки

шершавым языком плаката.

С хвостом годов

я становлюсь подобием

чудовищ

ископаемо-хвостатых.

Товарищ жизнь,

давай быстрей протопаем,

протопаем
| по пятилетке
|  | дней остаток.

Мне
| и рубля
|  | не накопили строчки,

краснодеревщики

не слали мебель на́ дом.

И кроме

свежевымытой сорочки,

скажу по совести,

мне ничего не надо.

Явившись
| в Це Ка Ка
|  | идущих
|  |  | светлых лет,

над бандой
| поэтических
|  | рвачей и выжиг

я подыму,

как большевистский партбилет,

все сто томов
| моих
|  | партийных книжек.

декабрь 1929 — январь 1930